Е.И. Бормотина

ПТИЦА КАК СИМВОЛ СПРАВЕДЛИВОСТИ В ПОЭЗИИ С.Т.КОЛЬРИДЖА

Символ - одно из ключевых понятий кольриджевской эстетики. Тема символа, в разных её проявлениях - от эзотерических и обрядовых до чисто литературных - его глубоко занимала. В ней он видел некий ключ к пониманию себя и окружающего мира, поэзии. В ней для него собирается вся сложность и противоречивость мироздания и одновременно в ней эта сложность находит своё решение. По существу своему именно посредством символа формируется смысловое ядро поэзии С.Т.Кольриджа.
Один из основных (наряду с Луной и Солнцем, змеёй и музыкой, деревьями и водными стихиями) символов поэзии Кольриджа - образ ПТИЦЫ. Да и самого Кольриджа поэты-современники Дж.Г.Байрон и П.Б.Шелли сравнивали с орлом.
Образ птицы у английского романтика в абсолютном большинстве произведений положителен. Это и мудрость, и справедливость, и чистота, и божественное вдохновение, и Истина. Птицы могут по-разному называться: Альбатрос (Albatross), Ворон (Raven), Соловей (Nightingale), Сова (Owl), Голубь (Dove), Лебедь (Swan) и т.д., - или вообще не иметь названий. Обладая своими нюансами, каждый из этих символов сохраняет основной инвариант значения.
Безусловно, не во всех произведениях Кольриджа птица - символ. Так, в стихотворении Труд без надежды птица - просто элемент пейзажа, она наравне с улиткой и пчелой занимается своим делом. Но таких произведений меньшинство. Пейзаж и вообще природные символы в большинстве стихотворений Кольриджа - это не красивое обрамление, а выражение мыслей и эмоций поэта.
В таких стихотворениях как Эолова арфа, Франция: ода, Ода уходящему году, Монодия на смерть Чаттертона, Гимн земле и т.д. птицы не конкретизируются. Но везде они - пророки, вестники небес, носители божественной музыки и гармонии. Очень часто птицы появляются ночью (Франция..., Монодия и др.). Нередко им сопутствует Луна - мать видений буйных, покровительница и вдохновительница творцов. Т.о., птицы - символ творческого полета.
Самым известным птичьим символом является Альбатрос из баллады Сказание о Старом Мореходе. Альбатрос в балладе не только и не столько природный символ, сколько сакраментальный (как христианскую душу мы приветствовали её именем Господа...). Но одновременно он и символ поэзии в широком смысле слова. Альбатрос приносит с собой свет иного рода, его сопровождает Луна-вдохновение. После преступления, отказа от вдохновения, появляется зловещее Солнце. Альбатрос в балладе означает и бремя вины, недаром его вешают на шею убийце взамен креста.
Соловей - наиболее часто встречающийся символ поэзии Кольриджа. В трактовке этого символа поэт не особенно оригинален. В искусстве соловей часто означает певцов и поэтов. В стихотворениях Соловей, Льюти..., К соловью и др. эта птица символизирует истинного поэта, который соединяет в своем творчестве верность правде природы и воображение. Это - один из основополагающих принципов кольриджевской эстетики. Соловьи - ночные птицы, что ещё раз подчеркивает их символику вдохновенных певцов. Они не живут и не поют в городах, среди людской толпы. Их много в заброшенных, отдаленных местах, среди себе подобных они творят музыку (Соловей). Здесь, на наш взгляд, есть намек на Озерный край, где Вордсворт, Кольридж, Саути и другие поэты-романтики уединялись, куда уходили от повседневности, чтобы каждодневные заботы не заглушали голоса сердца. Соловей ещё и символ любви, чаще несчастной (Льюти...).
Ворон в поэзии Кольриджа выступает в двух ипостасях. В военной эклоге Огонь, Голод и Резня он называется carrion-crow, т.е. ворон-падальщик, что вполне согласуется с традиционным его восприятием. Это, пожалуй, единственный случай у Кольриджа, когда птица связана с войной, горем, утратой и смертью. В стихотворении же Ворон он уже Raven, т.е. блестящий, сверкающий, близкий к светилам. Такой ворон - прорицатель, символ справедливости и воздаяния. Природа, попранная и отвергнутая (как вдохновение в Сказании...) мстит за себя человеку. Здесь ворон - символ карающей справедливости.
Сова, как и ворон, нередко воспринимается как пособник злых сил, связывается со смертью. У Кольриджа в Кристабели, Полуночном морозе и др. стихотворениях сова - пророк. Она предостерегает Кристабель, пытается разбудить петуха (с первым криком которого, согласно поверью, заканчивается власть злых сил). В Полуночном морозе её крик дает толчок к размышлению о Боге и природе. Сова - направляющая сила этих размышлений. В каком-то смысле, сова - божественная птица.
Символика лебедя и голубя у Кольриджа достаточно традиционна. Первый - символ поэзии, любви и смерти, второй - чистоты, невинности, нежности.
Итак, проанализировав символику птицы в поэзии С.Т.Кольриджа, мы пришли к выводу, что она не менее значима, чем, например, символика светил. Английский романтик нередко изменял, а порою и переворачивал, традиционное прочтение того или иного символа. Упоминая в своих произведениях разных птиц, Кольридж в большинстве случаев предавал им положительное значение, заключая в символе птицы своё представление о гармонии, красоте и справедливости.

И.Г. Гусманов

ПИКОК ПРОТИВ ШЕЛЛИ, ИЛИ РЫНОЧНЫЙ ВЗГЛЯД НА ПОЭЗИЮ

При публикации “Защиты поэзии” Шелли было опущено 8 ссылок на эссе Томаса Лава Пикока, послужившее поводом к написанию этого трактата. Тем самым был приглушен полемический аспект выступления Шелли, которое глубиной и оригинальностью разработки проблем, связанных с сущностью поэзии и ее ролью в совершенствовании человеческого общества, заслонило в глазах исследователей сочинение Пикока. Большинство из них рассматривало его “4 века поэзии” чуть ли не как литературный розыгрыш. Но если это так, то почему Шелли с таким пылом бросился в полемику, прочитав “полушутливый” (Дьяконова Н. Я., Чамеев А. А. Шелли. СПб.: Наука, 1994. С. 66) опус своего друга? Вероятно, потому, что увидел в нем целостную систему взглядов, заслуживающую вполне серьезного к себе отношения.
В основе этой системы лежала неприязнь Пикока к возникавшей тогда массовой развлекательной литературе, признаки которой он видел в современной романтической поэзии (фантастика, “чувствительность”, сенсационность сюжетов, увлечение стариной). Среди конкретных объектов его критики названы В.Скотт, Байрон, Вордсворт, Колридж, Саути, Т.Мур - практически все известные тогда романтики. Отсутствие Шелли в этом списке кажется фигурой умолчания, дающей повод думать, что главной мишенью критики Пикока был именно он. Ибо трудно было найти трактовку поэзии, более противоречащую всему пафосу его творчества, чем та, что развивается в этом эссе.
Пикок рассматривает поэзию как вид товарного производства, специфика которого - в интеллектуальном характере конечного продукта. Этим подходом отмечена и нарисованная им схема исторического развития поэзии, и характеристика ее современного состояния. Поэзия, по его мнению, “как и всякое другое ремесло, развивается в зависимости от рынков сбыта”. Основные потребители этого “товара” - правящая верхушка общества (племенные вожди, затем короли и, наконец, вся система государственного управления). Их прославление Пикок считает основным содержанием поэзии, а “формы выражения старых тем”, по его мнению, она черпает из старых традиций, ибо ей “жизненно необходимы варварские нравы и сверхъестественное посредничество”. Поэтому поэт - это полуварвар в цивилизованном обществе. Он живет вчерашним днем и не приносит практической пользы. И даже для удовольствия читателей нет необходимости в новых стихах - достаточно старых. Пикок заключает, что наступило время, когда успехи наук делают занятия поэзией бессмысленными.
Легко расправляется Пикок и с нравственно-эстетическими аспектами проблемы: гармония для него - это “прокрустово ложе поэтических правил”, чувство - “ханжеское себялюбие”, страсть - “смятение слабого и себялюбивого рассудка”. Без тени сомнения Пикок утверждает, что “с ростом общественных нужд подчиненность красоты пользе получает всеобщее признание”.
В эссе Пикока немало блеска, остроумия, эрудиции, но совсем нет Поэзии - в том высоком смысле, в каком ее понимал Шелли. Эрудированный, но прозаический Пикок, очевидно, ее просто не слышал.

Н.В. Кондратенко

"НОРТЕНГЕРСКОЕ АББАТСТВО " ДЖЕЙН ОСТЕН
КАК ПАРОДИЯ НА ГОТИЧЕСКИЙ РОМАН

Таинственная и неподражаемая Джейн Остен (1775-1817), жившая и писавшая на рубеже XVIII-ХIХ веков, вдруг вновь вошла в моду в конце двадцатого столетия. Джейн Остен воспринимают почти как культовую фигуру. Творчество Джейн Остен переживает сейчас в Англии настоящее возрождение: заново издаются все ее романы, компакт-диски с записями, кассеты для слепых, популярны становятся компьютерные сайты, посвященные писательнице. Чрезвычайный интерес вызывают всякие мелочи в стиле Джейн Остен: корзинки для пикников, бижутерия, кухонные книги, белье. Местом паломничества поклонников стал ее домик в Чотэне.
Свое отношение к массовой литературе конца XVIII века, в которой преобладали сентиментальные мотивы и готика, Джейн Остен впервые высказала в своих юношеских пародиях. В них Остен высмеивает фальшивые чувства, ложный пафос, страхи и надуманные ситуации готического романа, созданного трудами Анны Радклиф.
Прямым продолжением юношеских пародий Остен был ее первый роман, задуманный, начатый и законченный вслед за юношескими пародиями в 1794 году. Это Нортенгерское аббатство (1803), в котором мы находим пародию как на готический роман, так и на отношение к нему наивных обывателей. Сюжет строится вокруг приключения попавшей в настоящее аббатство провинциальной барышни, начитавшейся популярных романов и знающей произведения Анны Радклиф наизусть.
Главная героиня Кетрин Морленд, попав в старинный особняк и услышав малейший шорох или скрип, готова поверить в то что, это непременно привидение, а найденный ею в старинном шкафу счет от прачки представляется ей как древняя рукопись, раскрывающая тайну преступления хозяина замка.
Описание комнат и явлений природы выполняют сатирическую функцию: Кетрин беспрерывно попадает впросак, убеждаясь, что ищет таинственное и загадочное там, где его нет и в помине. Во владельце замка генерале Тилни Кетрин Морланд долго хочет видеть злодея и убийцу, якобы замучившего свою покойную жену.
Только убедившись наконец в нелепости своих предположений, Кетрин начинает постепенно во всех своих заблуждениях винить книги, которыми так безрассудно увлеклась.
Наблюдая за развитием сюжета этого произведения, можно без труда узнать литературные пристрастия и взгляды Джейн Остен.
Когда щеголь Джон Торп, стараясь поддержать разговор с Кетрин, объявляет роман Ричардсона Сер Грандисон страсть что за противная книга, то сразу становится очевидна позиция автора в отношении этого произведения. Далее Торп самодовольно заявляет, что вообще редко читает романы, так как у него есть дела поважнее. Они ведь всегда полны такой чепухи, - говорит Торп.- После Тома Джонса не вышло ничего, о чем стоило бы говорить. Разве что Монах. Я читал его на днях. Но что до всего остального, романы - это самое глупое, что можно найти в природе.
Прочитав Нортенгерское аббатство и более поздние романы очевидным становится тот факт, что Остен с симпатией относилась к писателям прошлого и своим современникам, но не разделяла увлечение сентиментализмом и готикой. Сама же Остен всю свою жизнь считала Джонсона своим учителем, писателем способным привить хороший вкус. Она высоко ценила Каупера и Кребба, охотно читала М.Эджуорт и В.Скотта, Серна и Гольдсмита, Ричардсона и Филдинга.
В завершении своего романа Нортенгерское аббатство Остен выражает свою точку зрения на готический роман словами Кетрин Морленд Как бы ни были очаровательны все романы миссис Радклиф, - рассуждает Кетрин, - как бы ни были хороши книги даже ее последователей, не в них следует искать людям, живущим в сердце Англии, отражение человеческой природы.
Немало важным является и то, что персонажи Остен по-настоящему живут, предаются ненадуманным переживаниям, страстям и страстишкам. Именно это качество произведений Джейн Остен поднимает их выше готических романов с бурными эмоциями и демоническими героями

М.В. Ладилова

ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ИГРОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ В ПОЭМАХ ВАЛЬТЕРА СКОТТА
Понятия мистификации, игры, развлекательности присущи и жизни, и творчеству Вальтера Скотта: это и издание инкогнито первых романов, и игра в рыцарство, воплотившаяся в коллекции антиквариата и строительстве особняка в готическом стиле, и, разумеется, сам романтический метод, по определению предполагающий изрядную долю возвышающего обмана. Открывая читателю таинственное Средневековье, Скотт активно вводит в композицию всех поэм сцены народных праздников, игр, турниров, мистических перевоплощений, часто напрямую не связанных с сюжетом (рыцарский турнир в Песни Последнего Менестреля и состязание стрелков в Деве озера; сцены светских развлечений и народных праздников в Деве озера и Видении дона Родерика).
В образной системе поэм обязательно присутствует, помимо фантастических персонажей, некий таинственный герой-травести, действующий под маской, пытаясь скрыть свое лицо и имя. Король Джеймс (Дева озера) и претендент на королевский трон Брюс (Лорд островов) путешествуют по своей стране под видом обыкновенных рыцарей, Констанция Беверли (Мармион) и Эдит (Лорд островов) переодеваются в мужской костюм пажа, чтобы находиться неузнанными рядом со своими возлюбленными, рыцарь Мортам разыгрывает роль привидения в Рокби. Отдельного анализа заслуживают персонажи, использующие психологические маски, т.е. лицемерным поведением скрывающие истинную сущность или намерения (барон Освальд в Рокби). Эти приемы будут впоследствии не раз использованы Скоттом в романах. Интересно и функционирование в поэмах песен-баллад: кроме прочего, их исполнение превращается в своеобразную игру-состязание между менестрелями (Песнь...). Исполнение песен являлось не только развлечением, с их помощью иносказательно выражался скрытый смысл ситуации (песни-предупреждения в Деве озера и Рокби, песня-провокация в Лорде островов). Да и сам образ менестреля предполагает способность к импровизации, игре, перевоплощению, что использовалось нередко в корыстных или преступных целях (бард-разбойник Блондель под предлогом развлечения гостей проникает в дом Рокби и открывает дверь врагам).

Таким образом, элементы игровой культуры в раннем творчестве В.Скотта выполняют, наряду с развлекательной еще и сюжетообразующую, и смыслообразующую функции.

Т.Г. Лазарева

ГРЕХ В ПОНИМАНИИ ПАТРИОТА ШОТЛАНДИИ,
ИЛИ ПОЧЕМУ ВАЛЬТЕР СКОТТ НЕ ЗАКОНЧИЛ БАЛЛАДУ СЕРЫЙ БРАТ

Баллада Серый брат (The Grey Brother) была написана Вальтером Скоттом в 1799 году и опубликована в двухтомном сборнике “Песни Шотландской Границы”, вышедшего в 1801-1802 годах. Она осталась незаконченной, но представляет собой замечательный образец авторской баллады, написанной в подражание старинным народным балладам.
С точки зрения топографии, в балладе два плана - Италия и Шотландия. Хронологический план также делится на две части: рассказ о попытках искупить тяжкий грех в настоящем имплицитно сообщает о событиях в прошлом.
Пространственная организация текста соответствует религиозному плану отношения к Пилигриму: Рим - проклятье, Шотландия - прощение. Наделенный святыми огромной властью над людьми, Папа Римский не в силах помочь паломнику. Появившись среди паствы в день Св.Петра, Пилигрим загрязняет праздник, он злодей, от которого отворачиваются все небесные духи.
Во второй части образу злодея, которого увидели в паломнике, имплицитно противопоставляется образ доблестного сына Шотландии, героя, защищавшего ее свободу в жестоких битвах.
Вернувшись на родину, Пилигрим ходит только в уединенных местах и особенно часто по тропинке, ведущей к развалинам Бендейла (от англ. слова “burn”- “гореть”) . Однажды, подняв глаза от земли, он видит сидящего на камне Серого Монаха,.
Образ Серого Монаха очень загадочен. Он не сам пришел, его прислали из далекой страны и наделили властью отпускать самые отвратительные грехи, совершенные людьми на рассвете. Предложение Серого Монаха отпустить грех Барона, если он преклонит перед ним колени и исповедуется, звучит для измученной души как надежда на избавление от тяжкого груза. Лорд Альберт опускается на колени и начинает свой мучительный рассказ, как вдруг на своей шее он ощущает руку, холодную, как лед („an ice-cold hand“), и баллада обрывается.
Эпитет холодный, как лед, согласно всем религиозным верованиям, принадлежит Князю тьмы, Сатане. Однако, фраза Монаха, что его прислали, указывает, что он не сам Князь, а лишь его сподвижник - дьявол.
Обрыв баллады на этом месте совершенно не случаен. Скотт пишет в предисловии к балладе, что он хотел бы закончить ее, но не может, поскольку предполагаемый конец совершенно его не устраивает. Скотту - патриоту претила сама мысль о том, что Барон - национальный герой Шотландии, - исповедавшись дьяволу, должен стать его слугой и в конечном итоге попасть в ад. Да и преступление, совершенное Бароном, полностью укладывается в рамки норм поведения и нравов дикого и гордого народа. Смерть врага никогда в Шотландии не считалась крайностью, если речь шла о чести главы семьи или клана.
Как истинный христианин, Скотт также не мог отдать Лорда дьяволу, ведь грешник искренне раскаялся и заслуживал снисхождения и милосердия. Скотт предпочел не заканчивать балладу. За него это сделал Василий Жуковский, опубликовавший перевод баллады под названием Покаяние. Русский поэт дописал балладу, передав не только колорит и настроение оригинала, но и нравственные принципы еще мало известного в то время в России Скотта.

Л.А. Овсянникова

РОЛЬ ВОДНОЙ СТИХИИ В БАЛЛАДАХ РОБЕРТА САУТИ

Важную роль в балладах Р.Саути (1774-1843) играют природные символы, в частности, символы водной стихии, что не является случайностью для творчества поэта, принадлежавшего к “озерной школе”. Некоторое время он, вместе с У.Вордсвортом и С.Т. Кольриджем, жил в Кемберленде (Сев. Англия) - краю, прославившемся красивыми озерами. Вода становится не только важнейшим элементом пейзажа в его балладах (например, в перечисленных здесь), но и местом, с которым связаны значительные, даже мистические события в жизни героев.
Озеро, река фигурируют почти в каждом произведении Саути. Рассмотрим функции, выполняемые символикой водной стихии в его балладах конца XVIII - начала XIX вв.
В большинстве баллад водная стихия (озеро, река) - место обитания мистических, сверхъестественных сил (“Радигер”, “Доника”). Эта традиция зародилась еще в эпоху Средневековья в народном героическом эпосе англосаксов, ярким примером которого является “Беовульф” - произведение, стоящее “у истоков эпической светской поэзии” [Мощанская О.Л. Мотивы Ветхого Завета в “Беовульфе” и “Грехопадении”/ Синтез культурных традиций в художественном произведении: Межвузовский сборник научных трудов. Н.Новгород, 1996. С.6.] . Водная стихия в “Беовульфе”, например, море, подчастую становится “ареной схваток добра и зла” [там же], а зло воплощено, в том числе, в образе морежителя. Саути следует этой традиции, тем более, что многие его баллады основаны на сюжетах средневековых легенд. Так, в его балладе “Радигер” (в переводе В.А.Жуковского “Адельстан”), Реин олицетворяет бездну, где обитает чудовище, которому рыцарь Радигер должен принести страшную дань - своего младенца. Однако по воле Бога отец сам оказывается ниспровергнутым в эту бездну. В балладе “Доника” мистические события происходят на берегу озера, с водами которого избегают встречи все живые существа. В героиню, услышавшую однажды унылый звук, который издали воды озера, вселяется нечистый дух. Впоследствии Доника умирает.
Иногда Саути отводит водной стихии роль мстителя, карающего за совершенный грех, как, например, в балладе “Лорд Вильям” (в переводе В.А.Жуковского “Варвик”). Лорд Вильям, утопивший в реке младшего брата, которого подданные признали своим повелителем, тонет в водах этой реки.
Сходную функцию выполняет река в балладе “Суд Божий над епископом”. Там водная стихия символизирует некий последний путь, который проходит преступник в своей жизни. Епископ Гаттон, который пригласил к себе нищих, пообещав накормить, поджигает их в огромном сарае. Он был наказан за это страшное злодеяние нашествием мышей. В поисках спасения епископ покидает замок и по водам Рейна плывет к башне, но мыши преследуют его, и преступнику не удалось избежать возмездия.
Итак, можно выделить несколько функций, выполняемых символикой водной стихии в балладах Р.Саути, помимо того, что озеро или река является важнейшим элементом пейзажных зарисовок: во-первых, это место обитания мистических, ирреальных сил, во-вторых, водная стихия - исполнитель возмездия за совершенный грех, в-третьих, река - это последний путь, который предстоит пройти герою.